Вероятно, для композитора одно из самых сокровенных желаний — зафиксировать произведение в том исполнении,
в каком он сам мысленно его слышит. В наше время такую возможность предоставляет звукозапись. Когда же автор принимает участие в этой записи как исполнитель, она приобретает громадную художественную ценность.

Мне как звукорежиссёру посчастливилось работать со многими музыкантами, в основном, конечно, с советскими,
но больше всего я общался с Георгием Свиридовым. Мы записали вместе «Поэму памяти Сергея Есенина», кантаты «Деревянная Русь», «Снег идёт», «Весеннюю кантату», симфонический «Триптих», пять хоров на слова русских поэтов, три хора к спектаклю Малого театра «Царь Фёдор Иоаннович», хоры «Душа грустит…», «Ты запой мне
ту песню», «Коляда», «Хоровод», «Концерт памяти А. А. Юрлова», Фортепианное трио, Сонату для фортепиано,
а также большое число песен и романсов, в которых автор выступал в качестве аккомпаниатора с А. Ведерниковым
и Е. Нестеренко. Некоторые из этих записей были удостоены «Grand pris» Французской академии грамзаписи.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что хороших аккомпаниаторов, настоящих мастеров-артистов этой профессии,
очень мало. Мы наслаждаемся, слушая в такой роли наших крупнейших пианистов. Тем не менее проблема концертмейстера остаётся одной из важнейших проблем камерного исполнительства.

И вот за роялем Свиридов. Возникает странное ощущение, будто исчезает привычное звучание рояля в хорошо знакомых романсах и песнях. Слышатся тембры оркестровых инструментов и даже целые оркестровые пласты, появляются образы, не укладывающиеся в обычные строки клавира. Звуки отдалённой трубы в «Горском парне». Рериховские горные громады в «Легенде» и руины некогда грозной крепости в «Славе отцов». Орёл, выклёвывающий глаза, в «Долине Сално». Гусли в «Ой, честь ли то молодцу» Мусоргского. Страшная буря в природе и человеческой душе в «Людской неблагодарности» и нежнейшие, прозрачные, временами засурдиненные, затуманенные печалью звучания в «Колыбельной Ерёмушки» Мусоргского, в «Венецианской ночи» Глинки, в «Изгнаннике».

Записывать Свиридова было очень трудно. Важнейшая задача звукорежиссёра — не только передать все тембровые
краски и гигантский динамический диапазон свиридовского исполнения, но и помочь выявить, «вызвучить» то,
что инструмент в реальности дать почти не может. Но это ещё не всё! Свиридов категорически требовал
(а требовательность его стала своего рода легендой) сказать ему, что получилось, а что — нет и что он должен
ещё сделать. Высказывать своё мнение надо было абсолютно искренне. Никакой обтекаемый ответ не удовлетворял.
В атмосфере чудовищного творческого напряжения любая фальшь разрушила бы всю работу. Существовало
негласное правило — говорить можно и нужно всё.

Мы с Е. Бунеевой (звукорежиссёром, который монтирует записи) любим Свиридова и его музыку. Он это знал и верил нам. Ведь в данном случае мы представляли для него полный зрительный зал, жизненно необходимый исполнителю
в концерте, как земля для Антея. Георгий Васильевич мог с нами не согласиться, убеждать нас в правомерности
другого образного решения. Но если чувствовал, что сила его убеждения недостаточна, считал, что запись
не получилась и надо её сделать заново.

Удивительный был человек. Огромной эрудиции, блистательно знающий и любящий поэзию и живопись (и вся его музыка, мне кажется, неразрывно связана с этими двумя музами), интереснейший собеседник, мысли которого
о многих музыкальных произведениях, композиторах просто жаль было слушать одному.

Приведу один характерных пример — запись кантаты «Снег идёт». Мы с Геннадием Рождественским приехали
к Георгию Васильевичу домой, и он нам играл и пел эту кантату. Казалось бы, всё в ней так просто. Маленький
оркестр, женский хор поёт, чередуя всего две ноты в терцию. Надо было воссоздать и зафиксировать на плёнке атмосферу чудных стихов Пастернака. «Снег идёт… Снег идёт… Белой звёздочкой в тумане тянутся цветы герани
за оконный переплёт». Зрительно ощутимый падающий снег, неумолимо пульсирующее время и — «Не спи, не спи, художник». Пришлось поискать краски звучания, не определяемые технической терминологией. Александр Юрлов
с присущей ему бескомпромиссностью оттачивал фразировку хора. Темп — в данном сочинении он чрезвычайно
важен — тоже не сразу определился. А Свиридов требовал.

Помню такие его просьбы: «Пожалуйста, быстрее, но медленнее», или «Громче, но тише». Г. Рождественский после
очередной репетиции как-то сказал: «Я чувствую себя в положении сороконожки или человека с бородой (известный анекдот — человек, ложась спать, думал, как ему разместить бороду — над одеялом или под одеялом, — и так и
не уснул. — И. В.) Я не знаю, что мне делать». Вообще-то композитора можно было понять: речь шла не буквально
о темпе, о динамике, а о характере движения музыки или, говоря по-иному, внутренней насыщенности звучания.
Мне приходилось сглаживать возникавшие напряжения. Мы, может быть, сами точно не знали, что и, главное, — как.
И в результате как будто всё получилось.

У большого художника не может быть слов: «Ладно, сойдёт». Написав сочинение, композитор не всегда в состоянии
определить те возможности, которые оно предоставляет исполнителю.

Мне кажется, что Свиридов на записи часто творил заново, делая как бы новую редакцию клавира или партитуры
после их издания. Иногда в ноты тут же вносились поправки в нюансы. Особенно впечатляло сравнение
исполнительской трактовки Свиридовым одних и тех же сочинений с разными солистами — например,
с А. Ведерниковым и с Е. Нестеренко. Оба ярко выраженные творческие личности. Однако, скажем, песни на слова
Р. Бёрнса каждый из них поёт по-своему. Композитор-аккомпаниатор предоставлял им полную свободу творчества,
но добивался абсолютной точности в раскрытии задуманного образа, предельной выразительности в подаче каждой фразы, каждого слова. И аккомпанировал им он совершенно по-разному. В таких случаях интересно было наблюдать,
как автор участвовал в различных толкованиях собственных сочинений.

А как аккомпанировал Свиридов исполнителям сочинений Мусоргского и Глинки! Кажется, что во время работы
он выступал от имени композиторов, требуя от певца так же много, как и при исполнении своих произведений.

Участие Георгия Васильевича в записи его хоровой музыки каждый раз превращалось в событие. Точнейшая
расстановка всех нюансов, баланс и тембровая окраска голосов, дыхание, отношение к тексту — вся деятельность хормейстера и звукорежиссёра шла под волевым и художественным влиянием автора.

Думается, что исполнительский почерк Республиканской академической русской хоровой капеллы имени
А. А. Юрлова сформировался во многом в результате работы ныне покойного художественного руководителя
Капеллы, замечательного хормейстера А. Юрлова над сочинениями Свиридова, проходившей в тесном контакте
с автором.

Требовательность к фразе, слову, к смыслу каждого акцента к звучанию. Мастерство исполнителей,
их вдохновлённость самой музыкой, полный контакт автора с дирижёром и звукорежиссёром. Это и есть запись произведений крупной формы с композитором Георгием Свиридовым.

В качестве комментариев:
Вепринцев Игорь Петрович — звукорежиссёр, заслуженный деятель искусств России, звукорежиссёр (совместно
с Е. А. Бунеевой) лучших записей музыки Г. В. Свиридова. Один из дисков, записанных И. П. Вепринцевым, получил
во Франции высшую награду — золотой диск «Шан дю Монд», что Г. В. Свиридов всегда с гордостью отмечал.

Приводится по:
Вепринцев И. П. «Записывать Свиридова было очень трудно» // Георгий Свиридов в воспоминаниях современников / cост. и коммент. А. Б. Вульфова. — М.: Молодая гвардия, 2006. — 763 с. (Библиотека мемуаров: Близкое прошлое;
Вып. 16). — С. 642-645, 759.