1962-й, юбилейный год — столетие Петербургской консерватории. Елизавета Петровна Кудрявцева,
которая возглавляла общеконсерваторский хор, созданный специально для обслуживания юбилейных
торжеств, сразу же пригласила меня ассистентом. Когда прошли торжества, ребята, которые были
в этом хоре — и пианисты, и дирижёры, и вокалисты, причём многие с замечательными голосами, —
не захотели расходиться и попросили меня продолжить хоровую деятельность. Мы организовали
небольшой самодеятельный хор и какое-то время занимались на общественных началах. В этом хоре
пел и племянник Г. В. Свиридова Алик (Александр Сергеевич) Белоненко, у которого очень хороший
голос, прекрасный тенор. Мы с ним в процессе совместной работы подружились. Он и познакомил меня
с Георгием Васильевичем.

Позже, заступив на должность хормейстера в Петербургскую капеллу имени Глинки (два месяца
я работал с В. Н. Мининым и два года с Ф. М. Козловым), я соприкоснулся с репертуаром произведений
Г. В. Свиридова. Это были различные редакции «Повстречался сын с отцом» и других вещей
из «Пяти хоров» на стихи русских поэтов, но вообще свиридовский репертуар был весьма ограничен —
как и в целом тогдашний репертуар Капеллы, так как после смерти выдающегося руководителя Капеллы
Георгия Дмитревского её профессиональный уровень очень снизился. Когда я начал руководить Капеллой,
певцы попросту фальшивили, не могли взять чисто даже простой аккорд.

Вплотную с музыкой Свиридова я соприкоснулся уже будучи руководителем Капеллы, когда получил
возможность сам формировать программы. Вначале Капелла не была готова к исполнению сложных вещей
из-за того, что во многом утратила технику, но постепенно в репертуаре появились не только сочинения
для хора без сопровождения, но и крупные сочинения (я к тому времени уже имел опыт самостоятельного
оперного и симфонического дирижирования, имел свои постановки). Исполняли мы и «Поэму памяти Есенина»,
для которой я подготовил собственных солистов, потому что со сторонними возникают, как правило, проблемы —
капризы, непонимание, недоученность. Пели и «Патетическую ораторию», и «Курские песни», и маленькие
кантаты. И, конечно, как многие музыканты, исполнявшие произведения Г. В. Свиридова, я буквально оказался загипнотизированным этой музыкой. Далеко не все из современных сочинений для хора так ложатся на душу,
с таким ощущением родства, как свиридовская музыка.

Наконец, Георгий Васильевич, как-то узнав от Александра Белоненко, что мы много работаем над разучиванием
его вещей, заинтересовался и решил приехать на запись.

Не могу вспомнить подробностей нашей самой первой встречи с ним у него дома на Большой Грузинской.
Истинное начало нашего общения произошло на записи. Георгий Васильевич приехал в Ленинград и долго
работал с нами. Конечно, я кляну себя за то, что не были записаны на плёнку эти репетиции, от начала
до конца, как бы ни было это трудно в советское время организовать.

Сначала мы работали на сцене. Когда я сказал Георгию Васильевичу, что, наверное, лучше было бы, чтобы он
находился не на сцене возле хора, а в аппаратной и оттуда бы корректировал, потому что в динамиках слышен фактический результат записи, услышал в ответ в его обычной манере: «Вы ничего не понимаете. Сначала нужно
всё сделать здесь, и тогда всё будет правильно и хорошо и в записи». И мы продолжали работать на сцене — день,
другой, и ничего не записывали до тех пор, пока Георгий Васильевич не оказался удовлетворён результатом
репетиций. Но потом, когда Свиридов спустился в аппаратную, послушал — он объявил, что всё не годится! То, что
на сцене было замечательно, в записи на ленте потребовало корректировки. Понадобилось нюансы менять, оттенки
и многое-многое другое.

Начался второй период репетиций. Я много раз слышал от исполнителей, в том числе от Александра Александровича Юрлова, что со Свиридовым работать безумно трудно, и он никого не щадит, особенно дирижёров, что он вздорный, требовательный, жёсткий, что он измучает всех. Для меня мнение автора всегда было важно. Поэтому, когда
Георгий Васильевич позволял себе резкости по отношению ко мне перед хором, меня это никогда не смущало,
я не воспринимал это как неуважение к себе или унижение меня в глазах исполнителей. Потому что мне было ясно,
что Свиридов, пожалуй,единственный автор, встретившийся в моей концертной жизни, который так остро чувствовал каждый малейший изгиб своей интонации. И если она во время звучания не отвечала его представлениям, не была правдой, это его ранило и вызывало моментальную резкую эмоциональную реакцию. Из-за того, что эта реакция
была столь энергичной и болезненной, мне начинало казаться, что я понимаю его муку, она становилась как бы моей собственной. К тому же при первой записи я, конечно, ещё не был с композитором так близок, как в последующие годы нашего общения, и, конечно, старался как можно более чётко выполнять все указания Мастера.

Тем не менее сейчас, слушая запись на грампластинке — «Пять хоров на слова русских поэтов», «Гимны Родине»,
хоровой триптих: «Хоровод», «Веснянка», «Коляда», пушкинские хоры — «Есть в России город Луга», «Где наша
роза», — я испытываю большое удовлетворение. Вообще я не люблю слушать свои старые записи — мне сразу
хочется что-то сделать по-другому. Со временем обычно что-то уже совсем по-иному ощущаешь. А та запись…
Каждый раз слушаю её с огромным наслаждением. Во-первых, от самого музыкального материала. Во-вторых,
оттого, что мы оказались рядом со Свиридовым, потому что сам бы я до некоторых смысловых глубин музыки
не додумался бы ни чутьём, ни интуицией. И это касается самых мелких подробностей свиридовского хорового 
языка. Скажем, много раз до этой записи я слышал в исполнении разных хоров, да и сам не раз исполнял хор
«Как песня родилась». Сколько было вариантов трактовки эпизода, когда появляется мужской хор: «Бородатые
в полной силе, седина легла у виска. А девчонки вдруг загрустили…» — на этом месте всегда все исполнители
впадают в лирику, туда же и я уклонялся. И вдруг Георгий Васильевич на репетиции: «Ведь это же лесорубы,
это же мужики, это же такая стать!» И мощно спел: «Бородатые в полной силе!» И так же мощно допел: «А девчонки
вдруг загрустили, и запели два мужика» — и всё сразу встало на свои места.

В хоре «Вечером синим» требовалось найти простую, естественную интонацию, которая не просто рождена
Свиридовым — она как бы уплотняет интонацию есенинскую. Или в произведении «Повстречался сын с отцом» —
в финале исполнителя подстерегает опасность впасть в сентиментальность, а этого быть не должно…

Постепенно мы с Георгием Васильевичем сблизились, он увидел серьёзность моего отношения к музыке,
тщательность работы, у него появилось доверие ко мне и к хору. После той записи он выразил желание,
чтобы наша работа с ним продолжалась.

Я приезжал в Москву, мы часто общались на даче, как всегда, он обо всём расспрашивал, всем интересовался,
показывал новые сочинения.

Это было особое действо. Когда Георгий Васильевич за роялем исполнял свои вокальные или хоровые вещи своим
«композиторским» голосом — какая это была выразительность! Я не знаю больше никого, кто мог бы так показывать.
Какая экспрессия, какая душа! Сейчас вспоминаю — после его показа, бывало, даже не хотелось ничего говорить…
А он и не спросит: «Ну как?» Когда Свиридов играл, он включал всю энергию души. Мы часами не отходили
от инструмента, когда он показывал новое. Беседуем, потом он опять начинает играть, петь своим хриплым
вдохновенным голосом, и в нём как бы закипает всё — его душевная экспрессия была совершенно неиссякаемой,
это тоже было чудом…

Свиридов часто сетовал: «Мало исполняете моей музыки!» Тогда я ещё не знал, что он пишет много новых сочинений
на литургические тексты, и что нашей капелле предстоит стать их первым исполнителем. Приближался 1991 год — год
знакомства с первыми хорами из «Песнопений и молитв».

«Песнопения и молитвы»

Сыграв мне первые хоры из будущих «Песнопений», он сказал: «Когда я писал эту музыку, я чувствовал, что как бы перешагнул пространство и время и оказался там, около Христа». У меня такое же чувство от этой музыки.
По-моему, её нельзя было сочинить — в смысле придумать. Её можно было только получить свыше, как откровение.

Конечно, можно спорить о том, это музыка церковная или не церковная. Часто ведутся разговоры, какая музыка
духовная, а какая нет. Я считаю, что всякая музыка духовная, если она подлинная, талантливая, возвышающая
человека — на светский ли текст она написана или на литургический. Есть много музыки, написанной на церковные
тексты, невыразительной. В сущности, церковные хоры и не предназначены для того, чтобы быть особенно выразительными… Церковный обиход и концертное исполнение — разные вещи.

Георгий Васильевич пристально выверял форму построения цикла «Песнопения и молитвы» и так и не пришёл
к окончательному решению. Конечным вариантом этого цикла стал вариант, предложенный мной. Может быть,
я слишком много на себя беру, потому, что первоначальный цикл «Неизреченное чудо» Свиридовым сложен;
«Стихиры для мужского хора» тоже им сложены; но «собрать» цикл «Странное рождество» у композитора
не получалось. Потому что он, по моему мнению, вначале ошибочно выбросил из цикла хор «Слава (быстрая)»,
потом пробовал ставить «Славу монастырскую» перед «Покаянием блудного сына» — потом убирал, и так
переделывал несколько раз. Так же поступал он и с другими своими хорами из «Песнопений». Наконец,
чтобы «сгладить» связку между частями цикла, он написал два-три отдельных такта на слово «аминь». Оно у него
всего лишь два раза повторяется: «аминь, аминь». И у меня сохранился клочок, на котором эти самые два «аминя»
написаны.

Впоследствии я сумел разместить все вещи в «песнопениях» по собственному разумению.

Привёз композитору и оставил вариант записи моей последовательности хоров. Георгий Васильевич мне звонит
и говорит: «Ну вот, теперь всё сложилось». А ведь когда я ему предлагал сделать то же самое на репетициях:
«Георгий Васильевич, давайте так попробуем», он мне на это: «Это не Ваше дело; не надо за меня сочинять музыку» —
в таком духе…

Уже после кончины Г. В. Свиридова я опять «влез» в эти «амини» перед финалом, и вдруг словно сама собой,
и тонально, и по образу, встала после «Помилуй нас, Господи» «Молитва слепаго». После неё прекрасно зазвучали
«амини» — и финал! Когда мы готовили к выпуску диск, я на свой страх и риск добавил «Молитву слепаго», мы везде теперь поём цикл с этой молитвой, она как будто изначально должна была стоять в том месте. Страшно жалею,
что не успел это сделать, когда был Георгий Васильевич жив. Я уже без него записал и его «Из Ветхого завета»…
Грандиозная музыка! Это мощь, конечно, колоссальная!

Когда я пробовал при нём эту редакцию, вещь была ещё в работе. Он тогда не разрешил писать её. Свиридов вообще
не разрешал писать многое, и я его слушал. Теперь страшно жалею… Между прочим, он мне иной раз говорил:
«Вот, Чернушенко, этот хор поёт бестолково, плохо, но у них записано, а Вы столько времени поёте мою музыку,
и до сих пор она не записана!» А я не мог его ослушаться, потому что Георгий Васильевич при этом сам всё время говорил: «Пока не выверено, со мной не сделано, Вы не должны ничего писать!»

Так или иначе «Песнопения и молитвы» в редакции авторской мы засвидетельствовали навсегда.

Как Свиридов пришёл к хору?

Свиридов обладал невероятным чутьём к слову как к божественному началу. Какой текст его вокального
или хорового сочинения ни возьми — это изумительная высочайшей пробы литература. Я всегда поражался тому,
как Георгий Васильевич умудрялся отыскивать выразительные стихи для сочинения музыки, как он знал поэзию!
Ведь есть же среди его вокальных и хоровых произведений такие, которые написаны на неизвестные широкому
читателю слова. Например, С. Орлова «Как песня родилась» («Начинается песня эта на землянке, там, где костёр») —
его же надо было попросту разглядеть в громадном потоке стихотворений советской поэтической периодики!
Выхватил где-то! Или, например, найти у Сологуба такие стихи, как в «Гимнах Родине», — совсем не символистские.
Я потом спросил: «Георгий Васильевич, где Вы выкопали эти стихи?» А он мне отвечал: » В хрестоматии
для седьмых-восьмых классов средней школы». Я искал, но этих стихов не нашёл ни в какой хрестоматии —
а Свиридов нашёл. Или Игорь Северянин: что мы знали у него, когда появилась возможность его читать? «Ананасы
в шампанском»! Но чтобы найти эту запевку «О России петь — что стремиться в храм», нужно было перечитать
буквально всего Северянина, и большинству читателей это стихотворение наверняка показалось бы проходным, —
а Свиридов разглядел его и распел так, что получился шедевр.

Слово привело Свиридова к хору. Он не от музыки, а от слова пришёл к хору. Я в этом уверен.

Он каждый раз находил такую музыкальную интонацию для выражения слова, что оно приобретало дополнительную
силу воздействия на каждого человека, который услышит в музыке это слово. У Свиридова любая мелодия даже
не в хоровом или вокальном, а в инструментальном сочинении как будто требует слова. Я слушаю его «Романс»
из «Метели», и мне всякий раз хочется начать петь, произносить какие-то слова. Я даже задал однажды вопрос
Георгию Васильевичу — не цитата ли это из какого-нибудь романса? Но он сказал: «Да нет, я сам сочинил». Недаром мелодия «Романса» из «Метели» стала уже просто народной песней, которую знают все — только песней без слов.
Это, конечно, чудо.

Обращение Свиридова к хору без сопровождения — конечно, чудо. Правда, не без случая, повода (к идее сочинить
«Пять хоров» его подтолкнул В. Ф. Кухарский). Но много раз я удивлялся, ознакомившись с его первыми хоровыми сочинениями, и другому чуду: как он мог с первого раза сочинить их таким образом, что всё классически звучит
(с точки зрения устройства фактуры, построения хоровой партитуры)? С самого первого своего образца —
с «Пяти хоров»! Может быть, у Георгия Васильевича получилось с первого раза благодаря его взыскательности,
тщательности? Он ведь, прежде чем записать хоровую вещь, обязательно пел каждый голос отдельно! Он смотрел
не только за вертикалью партитуры, но и горизонталь её выверял, следил за последовательным изложением каждой партии, ведением каждого голоса.

Думаю, что до создания «Пяти хоров» Свиридов не предполагал, что будет писать для хора без сопровождения.
Ведь до сорока лет он был ещё вполне академистом — сочинил и симфонию, и трио, и фортепианный концерт,
и романсы. Рано или поздно вполне могла заинтересовать его и опера. Но он отказался от всего этого. Тут любопытно
вспомнить: почему, когда учился в консерватории, он отказался ходить на «полифонию», попросил освободить его
от этой дисциплины? Потому что не мог строчить фуги и каноны — для его натуры это было противоестественно.
Свиридов — певец Слова и Мелодии в их естественном, народном понимании выразительной силы и значения.
Думается, он ближе к Рахманинову. Два самых русских композитора — это Рахманинов и Свиридов. У них от корней
до макушки эстетика — одновременно и мужицкая, и дворянская, и при этом чувство земли и боль.

В «Трёх русских песнях», написанных для хора с оркестром — первой самостоятельной русской хоровой вещи! —
Рахманинов подчинил себя материалу вокальному, певческому. В этой вещи хор нигде не заглушается оркестром
и, в свою очередь, находится в полном подчинении у слова. И Свиридов тоже утверждал полнейшее главенство
слова.

У врачей при проведении музыкальной терапии хоровое пение даёт наибольший эффект. Потому что голос
человека — это инструмент души. Думаю, Свиридов не то что задумывался над этим, но наверняка это знал
и понимал.

Конечно, это Господне провидение — это обращение к хору. Но, с другой стороны, всё то, что с самого раннего
детства его окружало ещё в Фатеже и Курске, исходный музыкальный его обиход — ПЕСНЯ, — изнутри в нём
прорастало всё время, невзирая ни на что. Когда ему предложили написать для хора — он взял в свои сорок два года
и написал… А вот когда услышал это в звучании — тут его за живое сильно взяло. В оркестре такого звукового образа
не получишь, голосом в сопровождении рояля — тоже! К тому же «Пять хоров» капелла под управлением А. А. Юрлова исполняла великолепно — тогда это был коллектив просто изумительный! Их артистический азарт и сила, и, конечно, творческий гений, могучий дух самого А. А. Юрлова не могли не передаться Г. В. Свиридову. Это было взаимное обогащение, энергия нескольких полюсов.

Для России хоровое искусство является не только действием музыкальным — это соборное явление. Это то, что
помимо церковной службы соединяет людей, направляя их чувства в единое русло высоких душевных устремлений.
Мне кажется, когда он это до конца осознал и ощутил, он выбрал наиглавнейшим в своём музыкальном пути
сочинение в хоровом жанре.

Памяти Георгия Васильевича Свиридова

Бог дал нас Свиридова в наставники и в друзья. У меня есть уверенность, что он меня любил. И я этим тихо счастлив.
Я много бывал у него в доме… В выражениях он не стеснялся — ни со мной, ни с Эльзой Густавовной, порой
мог сказать такое, что хоть стой, хоть падай, хоть беги — и тут же через секунду улыбнулся, поддержать.

Думаю, он любил меня потому, что я никогда его не обманывал. Я, может быть, не сделал всего того, что мог
и что хотел, но то, что делал — в это я вкладывал все силы. Со временем Свиридов стал частью меня самого.
Я представить себе не могу, что его нет. Я могу прийти к его могиле, постоять — подумать, погрустить…

Но на каждой репетиции я действую с таким же исступлением, как при нём, как будто он присутствует на репетиции.
Жена первая подметила и даже засмеялась: когда Свиридова не стало, я начал показывать хору его голосом,
его интонацией. Это не потому, что я копирую или притворяюсь. Просто это теперь навсегда во мне.

Незадолго до кончины Георгий Васильевич попросил меня, чтобы я записал заново всю его хоровую музыку. Я хочу
успеть это сделать — но сейчас у меня нет хора… Писать грандиозную музыку Свиридова с девятью тенорами,
с одиннадцатью сопрано? «Пять хоров», «Три хора», «Гимны Родине»… Это несерьёзно! Мечтаю когда-нибудь заново
записать хоры на слова А. Прокофьева — «Справа поле, слева поле», и на П. Орешина — «Кто любит Родину». В этой
вещи сила такая кряжистая! Звучит там и орган, и большой барабан, и тамтам. Для Свиридова орган — совсем
не любимый инструмент, однако в этой вещи он ему понадобился. Настолько правильно, настолько на месте там этот
инструмент!

Наша Капелла имеет свою интонацию, свой певческий почерк. Это тоже во многом благодаря Свиридову.
Мне вообще повезло с учителями — Никлусов, Эйдинов, Мравинский. В этом смысле я счастливчик — их могло бы
и не быть.

Георгий Васильевич Свиридов — не просто мой учитель, он — путеводная звезда, моё творческое кредо, дыхание
и звучание русского хора.

В качестве комментариев:
Чернушенко Владислав Александрович — дирижёр, музыкально-общественный деятель, художественный
руководитель старейшего российского исполнительского коллектива — Государственной академической хоровой
капеллы им. М. И. Глинки (с 1974 г.), ректор Ленинградской (затем Петербургской) консерватории (1980-2003), профессор, народный артист СССР, лауреат Государственной премии РСФСР, г. Санкт-Петербург. Один из лучших
в мире интерпретаторов русской хоровой музыки и, в частности, музыки Г. В. Свиридова.

Выдающимся творческим достижением В. А. Чернушенко исторического масштаба является исполнение последнего
и эпохального произведения композитора — свода хоров без сопровождения под названием «Песнопения
и молитвы» на слова православного канона. Недаром в своих воспоминаниях В. А. Чернушенко уделяет
«Песнопениям» столь подробное внимание. Роль В. А. Чернушенко бесконечно велика не только в исполнении
этих вещей, но и в устройстве их расположения в цикле, что оказалось делом непростым, особенно если учесть,
что композитором закончены далеко не все «Песнопения», и следовательно, полная завершённость формы
отсутствует изначально. Исполнение капеллой имени М. И. Глинки «Песнопений и молитв» Г. В. Свиридова
в 1990-х гг. стало одним из важнейших событий в культурной жизни России, завершением её музыкального века
и тысячелетия.

Очень важным, даже сакральным моментом в воспоминаниях А. В. Чернушенко являются размышления о том, почему
и как пришёл Г. В. Свиридов к хоровому жанру (это явление действительно на грани мистики). Гениальные хоры
композитора «Об утраченной юности», «Вечером синим», «Как песня родилась», «Повстречался сын с отцом»
и «Табун», которые упоминает В. А. Чернушенко, входят в знаменитые «Пять хоров на слова русских поэтов»,
с которых в 1958 г. начался хоровой путь Г. В. Свиридова. Феноменом является то, что композитор, до этого никогда
не сочинявший в жанре а капелла (то есть хора без сопровождения) и не певший в хоре, сумел с первого раза создать
свою классическую хоровую звучность и при этом совершенно новую музыкальную форму, можно даже сказать — новый музыкальный жанр, ибо ничего подобного ранее не существовало. В «Пяти хорах» уже весь Свиридов со всеми
его типичными приёмами хоровой аранжировки. Они очень разнообразны — там есть присутствие и простой песни,
и романса, и речитатива, и, наконец, особой хоровой звукописи, пространственности, которые открыл композитор.
Хор без сопровождения, этот исконный русский музыкальный тембр, оказался наиболее близок композитору
для воплощения самого широкого диапазона поэтических образов. Придя к хору, он окончательно отрешился
от формального академизма и «симфонизма», обрёл могучую композиторскую индивидуальность, Г. В. Свиридов
своим творчеством поднял значение хора от прикладного до классического состава.

Репетиции с Г. В. Свиридовым действительно всегда были очень трудны и даже изнурительны для любых
исполнителей, особенно для дирижёров. Он был очень требователен и порой беспощаден, причём в первую очередь
к самому себе. Не всегда его требования совпадали с мнением исполнителей, испытавших большое утомление,
а порой и недоумение от его многочисленных указаний. Вместе с тем работа с Г. В. Свиридовым очень обогащала каждого исполнителя, который работал с ним, превращалась в своего рода молибденовую добавку
в исполнительское дарование. Вполне понятно, почему В. А. Чернушенко вспоминает не «жанрово-бытовые» детали жизни композитора, а в первую очередь творческую работу, ставшую для него судьбой.

Записи «Пяти хоров» и других сочинений Г. В. Свиридова на слова русских поэтов, о которых ведёт речь В. А. Чернушенко, осуществлены в 1982-1983 гг.

Из скромности В. А. Чернушенко умалчивает о том, что только после его прихода в капеллу в 1974 г. этот коллектив
достиг высочайшего уровня, стал одним из лучших академических хоров мирового класса. В. А. Чернушенко —
настоящий подвижник русского искусства. Он не только исполняет классические хоровые произведения, в том числе
и в сопровождении оркестра. Огромной его заслугой является возрождение старинных традиций русской хоровой
музыки, исполнение древних её образцов. К сожалению, в 2003-2004 гг. капелла из-да полного пренебрежения
со стороны государства и в результате действия в культуре России активных разрушительных сил понесла немалые потери в своей исполнительской состоятельности, о чём упоминает В. А. Чернушенко, говоря, в частности, о нехватке певцов для должного исполнения свиридовских сочинений. Это один из драматичнейших примеров деградации культуры России в начале XXI в., тем более что Петербургская капелла — это вообще самый старый российский исполнительский коллектив (бывший хор Государевых певчих дьяков, образовавшийся при Иоанне III в 1479 г.
при освящении Успенского собора Московского Кремля).


Приводится по:
Чернушенко В. А. Как Свиридов пришёл к хору // Георгий Свиридов в воспоминаниях современников / cост.
и коммент. А. Б. Вульфова. — М.: Молодая гвардия, 2006. — 763 с. (Библиотека мемуаров: Близкое прошлое; Вып. 16). — С. 390-400, 748-750.